Мифы и легенды о Рустаме (Руслане) в разных культурах

Богатырь Рустам — легендарный герой персидского эпоса.

Герой персидского народного эпоса

До сих пор поют о нем песни в долинах Таджикистана, Афганистана и Ирана — песни о железнотелом и подобном по силе слону богатыре Рустаме.

В споре с зазнавшимся шахом гордо и гневно говорит Рустам о себе, по словам великого персидско-таджикского поэта Фирдоуси:

Мой трон — седло, моя на поле слава,

Венец мой — шлем, весь мир моя держава.

Много он одержал побед, много совершил славных дел, но в старости постигло Рустама страшное несчастье. Прибыл к границам Ирана с великим войском исполин юноша по имени Зураб (Сухроб). Ни один персидский богатырь не мог устоять против этого воина, дерзко вызывавшего на поединок вражеских витязей. И выступил против него Рустам, скрыв свое имя, дабы юный витязь не возгордился чрезмерно.

После долгой битвы пересилил Рустама Зураб, вскочил ему на грудь и хотел снести голову сопернику. И тогда обманул Рустам врага, сказал ему, что есть обычай в Иране: мало повалить противника в рукопашном бою один раз, чтобы иметь право убить его. Нужно свалить борца дважды. Отпустил наивный юноша старого богатыря. Тем более что чувствовал себя сильнее и недавно даже насмехался над старостью противника. А Рустам попросил дэва вернуть ему ту часть силы, что отдал он в молодости, когда тяготила его собственная слишком великая мощь.

Теперь уже он поборол насмешливого юнца — и тут же пронзил его кинжалом. И услышал от умирающего, что обманщику отомстит отец Зураба — богатырь Рустам. Пятнадцать лет назад Рустам тайно женился в чужой стране. Он уехал оттуда, а жена его родила сына. Тот вырос и пришел в Иран искать отца, а нашел смерть.

Национальный былинный герой трех народов десятки лет, если верить сказаниям, бился с врагами древних иранцев на севере, востоке, западе и юге, за что и вошел в легенды и великую книгу Фирдоуси «Шахнаме» — «Жизнь царей». Но все странствия Рустама, описанные в «Шахнаме», меркнут рядом с его посмертными путешествиями. Меняя имя и род свой, титулы и биографию, скитался Рустам по планете.

Прототипы Рустама в мировой литературе и фольклоре

Наш Руслан, знакомый всем благодаря Пушкину, в старинных русских книгах наделен отчеством. Его именуют Ерусланом Лазаревичем. И если учесть, что отца Рустама зовут у иранцев Залем, то нетрудно понять, как стал Рустам Залевич Ерусланом Лазаревичем. Возможно, что имя Руслан происходит от персидского «арслан» — «лев». Уподобления богатыря Рустама льву — постоянный рефрен сказания о нем. Но путешествия имен далеко не самое интересное и важное.

Оплакивая сына, Рустам говорил: Кто из отцов когда-либо свершал подобное?

Но как раз отцов, совершавших подобное, мировой фольклор и мировая литература насчитывают великое множество. У кавказских народов, у грузин и сванов, у осетин до сих пор бьются в песнях и легендах отец с сыном, и гибнет обманутый сын, и имена у них часто прежние, хотя нередко певец или рассказчик называет здесь своих героев не персами, а кавказцами.

Но это вблизи Ирана. А вот эстонская легенда. Живет на берегу моря богатырь Кивви-аль. Так он могуч, что гнетет его (как Рустама!) собственная сила, и прячет он избыток ее под камень, чтобы не мешала. (А Рустам, как было сказано, отдал часть своей силы на сохранение дэву.) Собственно говоря, само имя эстонского витязя значит — тот, чья сила под камнем. Женится Кивви-аль, а потом покидает родную семью и землю, перебирается за Финский залив к родственным, но враждебным в это время финнам. Вместе с новыми земляками, как враг и завоеватель, возвращается Кивви-аль много лет спустя в родную страну и схватывается в смертном бою с неузнанным сыном, добрым молодцем, презирающим воинственного и бессильного старика. И снова хитрость отца, спасающая его от верной смерти, возвращение им себе припрятанной силушки, гибель юноши и позднее отчаянное прозрение сыноубийцы.

Кем приходится Кивви-аль Рустаму? Только ли товарищем по несчастью? Слишком много, кажется, в двух историях общих деталей, чтобы не увидеть здесь черты Рустама, только под другим именем.

Итак, перед нами как будто четкая параллель: Иран и Эстония. Неужели от центра Азии до Восточной Балтики добрался Рустам, сменив по дороге имя?

Но если так, это не первое и не последнее его «путешествие под псевдонимом».

У древних германцев могучий Гильдебранд бьется со своим сыном Алибратом.

Герой ирландского эпоса Кухулин — со своим сыном, юношей по имени Коклаох. Отважен Коклаох и могуч, и свято выполняет переданный ему когда-то завет отца: не называть никому своего имени и никому не отказывать в бое. Бежит от него Кухулин, но бежит за волшебным копьем, которое и приносит смерть младшему богатырю.

Порою сражаются отец с сыном и на русской земле — на поединок с Ильей Муромцем — приезжает из чужой земли витязь Сокольник. Впрочем, сказители то и дело заменяют это имя характеристикой: «Цахвальщик», и в некоторых вариантах былины кличка, данная певцом, становится именем юноши.

В некоторых европейских сказаниях сын побеждал. В Древней Греции Эдип, решивший загадку Сфинксу, убил своего отца, фиванского царя Лая, в случайном поединке.

И великий Одиссей погибает от руки своего сына. Телегон отправился искать отца по просьбе своей матери, волшебницы Цирцеи — той самой, что когда-то обратила в свиней спутников Одиссея.

Неужели и Одиссей в этой легенде только одно из имен Рустама? Конечно, нет. Во многих легендах немало общего. Некоторые ученые видели в этом ясное доказательство того, что сюжет возникает в дном месте, например, в древнейшем Иране, — потом, переходя от одного народа к другому, обрастает новыми бытовыми деталями, бредет по миру, пока не доберется до океанских рубежей. Но разве конфликт между отцом и сыном в обществе был так уж редок? Неужели только в Древнем Иране случалось сыну идти против отца?

Для того чтобы привиться в новой стране, сюжет нуждался в подходящей почве. Но если почва уже была готова, тот же сюжет мог ведь возникнуть и самостоятельно. Увы, в ранних государствах и «предгосударствах» дряхлеющий царь и его юный нетерпеливый наследник часто оказывались врагами. А само образование государств было делом сложным и бурным, во время этого процесса гибли устаревшие моральные нормы и вместе с тем, как ни грустно, расшатывались моральные нормы, далеко не устаревшие. Человек переставал в прежней степени быть клеточкой своего племени, на первый план выходили часто его личные черты, и не всегда лучшие.

Все мы знаем, что человек творил богов по своему образу и подобию. Так вспомните судьбу греческих «миродержцев». Уран свергнут и искалечен Кроном, Крон свергнут и искалечен Зевсом. Боги-отцы так сравнительно легко отделались лишь потому, что они бессмертны. В реальной жизни отцам или сыновьям приходилось умирать.

В XIX веке трагедия становления молодого государства разыгралась в Южной Африке. Вождь одной из ветвей племени зулусов, Чака, прозванный европейцами Черным Наполеоном, объединил вокруг себя сотни тысяч и миллионы африканцев. Казалось бы, он должен стремиться к тому, чтобы трон унаследовали его сыновья.

Но в отличии от подлинного Наполеона он боится рождения престолонаследника и тщательно следит, чтобы ни одна из его жен не стала матерью. Сын для владыки — естественный враг. Осторожность, проявленная Чакой в этом отношении, не помогла грозному владыке. Его убили заговорщики, которых возглавил… брат Чаки.

Разумеется, в такой вражде отцов и сыновей не было ничего от врожденной якобы ненависти сына, к отцу, которой пытались объяснить аналогичные события некоторые психологи. В семьях владык в определенных социальных условиях брат подымался на брата, внуки свергали дедов и бабок и так далее.

Прошли сверхтревожные времена образования классового общества. Государства укрепились, и, хотя порою царевичи устраивали еще заговоры против царей, правилом это уже перестало быть. Но древняя трагедия борьбы отцов с сыновьями глубоко затрагивала чувства людей, будоражила их воображение. Мотив ошибки, неузнавания как причина борьбы еще сильнее обострял поэтическую ситуацию, тем более что народу, видимо, естественнее всегда казалась любовь родных, а не их ненависть.

А материал для самой возможности того, чтобы отец не узнал сына, а сын отца, для возникновения тайны давало недавнее прошлое. Эпосы рождались в эпоху, когда во многих странах на смену матриархату только еще приходил патриархат. Дети были более связаны с матерью, чем с отцом, но уже знали, что они — его наследники.

На общей почве из одинаковых семян вырастали одни и те же ростки — вот какой вывод напрашивается. И выходит, не богатырь Рустам скитается из страны в страну, а у каждого народа собственный Рустам. Если этот народ живет неподалеку от иранцев, он может взять у них для своего богатыря то же имя. Но тут переходит границу только имя героя.

Эстонский Кивви-аль не потому убивает сына, что это до него сделал Рустам; но очень возможно, что часть силы Кивви-аля потому хранится под камнем, что Рустам долю своей силы отдал дэву. Это ведь очень важный для развития сюжета ход. Даже если у эстонцев сказание о Кивви-але возникло независимо от эпоса о Рустаме, эту-то деталь они скорее всего переняли у далеких иранцев. В общении между собой народы делились, как делятся сегодня не только техническими, но и поэтическими находками.

И здесь оказывается верным то же правило, которое действует в историй распространения сугубо практических вещей. Зерно всходит только на уже возделанной почве. Сюжет приживается там, где, пожалуй, его могли бы уже и сами придумать, где есть те же страсти и ситуации, о которых говорит пришедшая в гости сказка или легенда.

И само по себе сходство одного сюжета с другим нельзя считать основой для суждения о его заимствовании. Глубокий исследователь фольклора, крупный ученый В. Я. Пропп, отнюдь не отрицал способности сказок к путешествиям. Но он напоминал слишком пылким сторонникам «сказочного туризма», что разные варианты того, например, сюжета, который мы с вами знаем как сказку о царевне-лягушке, живут среди русских, полинезийцев и индейцев Америки.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.